Василий Солкин (vsolkin) wrote,
Василий Солкин
vsolkin

Category:

Как снимают леопарда

Очень многие задают вопросы про то, а действительно ли есть на Дальнем Востоке России леопард и как его снимаем и т.д.
Постараюсь ответить на эти вопросы одним постом - выдержками из дневника.


 

А знаете ли вы, что такое настоящая тишина таежной зимней ночи?

Нет, вы не знаете, что такое настоящая тишина таежной зимней ночи.

Чтобы прочувствовать, что такое настоящая тишина таежной зимней ночи, нужны несколько непременных условий:

- Палатка, пристроенная среди деревьев на высоте в три человеческих роста;

- Температуры ниже минус двадцати по Цельсию;

- Видеокамера, способная работать при таких температурах;

- Арктический пуховый спальник и прочее термобелье;

- Не менее двадцати килограммов мяса, надежно привязанные под вашим лабазом;

- Пропуск, выписанный директором заповедника «Кедровая Падь»;

- Горячее сердце и немного сумасшествия.

У меня все это имеется в наличии. Поэтому я возлежу внутри спальника, который возлежит внутри палатки, и, закрыв глаза, старательно вслушиваюсь в тишину.

А тишина эта полна разных звуков.

Громко шуршат на приманке хозяйственные мыши. Мясо их почти не интересует. Они стригут козью шерсть с нашей приманки и таскают ее в норки, чтобы устроить теплые гнездышки будущим детям.

Если шуршание мышей оборвалось – значит, к мясу вышли рыжие колонки. Нашу приманку они обнаружили в первый же день, шестнадцать суток назад. И решили здесь навеки поселиться. Несмотря на маленькие размеры, жрут они, как большие. Да еще и развязно матерятся между собой при этом.

На хребте адским голосом хохочет сова-неясыть, и колонки ненадолго замолкают. А вокруг лабаза, соблюдая дистанцию в сотню метров, бродит обиженная лисица. Она тоже хочет мяса. Но у нее же репутация умного зверя! Следовательно, она не может притвориться, будто бы, как легкомысленные колонки, не разгадала присутствие на лабазе человека. Притвориться не может, а от обиды всю ночь тявкает.

В пойме басовито загавкала косуля. И мой пульс слегка учащается. Просто так косули ночью не гавкают. Правда, вовсе не факт, что ее напугал тот, кого я жду. Но все-таки…

Косуля замолкает, но тут же начинает гавкать другая, значительно ближе. И у меня слегка учащается дыхание. Кого-то они передают друг другу, как эстафету. Кто-то, страшный для них, неотвратимо движется в мою сторону. Медленно и бесшумно освобождаюсь по грудь от спальника, плавно перехожу в сидячее положение и весь обращаюсь в слух.

Хотя и знаю по опыту, что все это совершенно напрасно. Тот, кого я жду, появится как привидение, не выдав себя на подходе ни единым звуком. Однажды мне довелось наблюдать, как он целую минуту старательно и сосредоточенно выбирал место, куда поставить лапу. Перед ним был сплошной ковер из сухих дубовых листьев. Но он все же умудрился найти такую точку, куда лапа встала без единого шороха…

Шестнадцать суток назад мы открыли съемочный сезон 2007, выложив первую приманку. Шестнадцать суток она радовала только колонков, ворон, соек и дятлов. И вот сегодня утром я обнаружил, что от мерзлой козы осталось меньше половины. За одну ночь. Снега нет, и на камнях невозможно угадать следы. Поэтому услужливое воображение тут же начинает рисовать самку с двумя подросшими детьми. Такое семейство вполне могло бы за ночь освоить столько еды. Впрочем, чего гадать, с минуты на минуту я узнаю, кто же приходил на мясо прошлой ночью…

Замолчала обиженная лисица. Проскакали в норку колонки. Молчат косули. Мне кажется, что мое дыхание слышит вся тайга – такая вдруг повисает тишина. И, наконец, раздается долгожданный и до боли знакомый звук: мороженая коза поехала по камням…

Включаю камеру, мучительно жду, пока она разгоняется, жму на красную кнопку, убеждаюсь, что запись пошла – и только после этого включаю прожектор…

И никакая это не самка. И никаких мне подросших детенышей. Передо мной – старый добрый дружище Толстый, он же Пузан. Только повзрослевший еще на два года с прошлой нашей встречи. Я разочарованно вздыхаю. Уж очень хотелось увидеть мамку с пацанами.

Леопард поднимает морду на лабаз, тоже разочарованно вздыхает, как-то дежурно, без азарта пробует унести привязанное мясо – и послушно приступает к еде при свидетелях.

Внимательно разглядываю старого знакомого. Выглядит он очень даже неплохо. Никаких явных признаков старения за два года нашей разлуки не прибавилось. А ведь парню уже около четырнадцати лет. Спина не провисла. Живот провис – так в нем две трети козы! Клыки вот только пожелтели. Но по-прежнему кинжально остры.

Оставив от козы ровно столько, чтобы хватило на легкий завтрак, леопард удаляется. Именно удаляется. Он уходит медленно и с достоинством, то и дело останавливаясь, гордо и независимо оглядываясь в объектив камеры и картинно облизываясь.

Отсматриваю несколько секунд на «хвосте» записи. Убеждаюсь, что картинка есть. И только тут понимаю, что промерз насквозь, до печенки. Торопливо и удовлетворенно ныряю в спальник. Сезон  открыт!

Вечерняя съемка – это детская шалость по сравнению с суровостью съемки под утро. Ничего не хочет работать и все скрипит. Скрипят мои суставы и кости, промерзшие за ночь. Скрипит арктический спальник, растерявший к утру остатки моего тепла. Скрипит шестеренками обмороженная камера, красноречиво напоминая, что не для таких температур ее ваяли японские зодчие формата HD. А видоискатель камеры вообще отказывается выдавать динамичное изображение. Он, как выдал первую после включения картинку, так она и вмерзла в него фотографией.  В результате леопард уже ушел, а в видоискателе он все еще сидит на мясе. При этом дышать оператору приходится так, как дышит выпивший водитель при беседе с ГАИшником – исключительно вбок. Потому что стоит дыхнуть в сторону камеры – как она вся покрывается кустистым инеем…

С Толстым каши не сваришь. Он задерживается на приманке не больше трех суток. А потом, отъевшись, исчезает недели на две, поскольку ему приходится охранять огромные владения от Кедровки до полуострова Песчаный. Так что за весь зимний сезон он явится на съемочную площадку пять-шесть раз. И приходить будет только в темное время суток. Если вечером – то сразу после наступления сумерек. Если утром – то уйдет буквально за полчаса до рассвета. Такой уж у него характер. А в его возрасте привычки уже не меняют. Но каждый раз, в слепой надежде, что он все же либо придет засветло, либо задержится до рассвета, сидеть на лабазе приходится с обеда и до обеда. Ведь нам-то нужны дневные кадры!

А еще Толстый – профессионал. Зная, что приманку мы умеем привязывать намертво, и что надежд унести ее целиком нет никаких, он отгрызает от туши куски. И с этими кусками убегает за камни. Недалеко. Слышно, как он хрустит костями метрах в сорока. Да только не видно.

Впрочем, на этот раз за положенные три ночных смены Толстый все-таки подарил нашей камере несколько задумчивых проходов по ночным скалам, один ленивый прыжок с камня на камень и даже одну пробежку трусцой.

                                                                  ……..

Прошло пятнадцать дней после его ухода. Пора бы уже набегаться, проголодаться и появиться перед камерой. Выпавший снег в пойме сохранится до весны. А на южном склоне, где у нас съемочная площадка, испарился за три дня. Колонки совсем обнаглели. Они устроили норку в тридцати сантиметрах от мяса. И поэтому не боятся уничтожать нашу козу среди бела дня. Более того! Я впервые в жизни видел и снял разжиревшего колонка, спящего на открытом солнцепеке, точно ленивый домашний кот.

Вчера на мясо приходил крупный зверь: ребра не обглоданы, а съедены. Он пришел в полдень, пока я бегал перезаряжать аккумуляторы. И проклятый чернотроп не дал мне ни одного следа на камнях для разгадки. Одно могу сказать наверняка: это – не Толстый. Он никогда не уйдет, не доев приманку до конца.

- Сегодня с подружкой ходили по центральной тропе, - говорит мне директор заповедника Ирина Маслова, - видели след леопарда.

Может быть это следы незнакомца, посетившего нашу приманку? Иду смотреть. Через пару часов расследование закончено. Сижу на базе, грустно топлю печку и обжигаюсь чаем.

Толстый среди бела дня спустился с северов, пересек пойму Кедровки и стал подниматься на южный склон, по той тропе, которой он ходит к лабазу. В этот момент по центральной тропе на его следы вышли две прогуливающиеся двуногие подружки и принялись следопытствовать. Полагаю, что по следам леопарда бродили они далеко не молча. Потому что Толстый вдруг прервал свое восхождение на хребет, развернулся в сторону поймы и так простоял довольно долго – снег протаял очень глубоко – не иначе, вслушивался в разговоры. Затем леопард сошел обратно в пойму и долго разбирался в набродах следопыток, пытаясь понять, что же на его следах делали директор заповедника и сопровождающие их лица, и  в чем был глубокий смысл произошедшего. Выводы Толстого оказались весьма странными и для меня неожиданными. Он забыл о том, что шел в «столовую» и кинулся отчаянно метить все хребты, буквально через каждые сорок-пятьдесят метров оставляя свежие метки и поскребы. А через два дня возле Барабаша с дороги видели очень упитанного и вальяжного леопарда, который шел сам по себе, ни на кого не обращая внимания…

Снова ждем-с. Незнакомец больше не приходит…

                                                          ……….

Этой ночью Толстый сплоховал. Лапу-то он поставил бесшумно, но на «живой» камень россыпи. И камень, покачнувшись, «грюкнул». Такой ошибки оказалось достаточно, чтобы слепящий луч моего прожектора застал леопарда не на мясе, как обычно, а на подходе к приваде. Это – две большие разницы. На мясе глаза ему уже не так нужны. Грызть и рвать вполне можно и на ощупь. Но шагать вслепую по каменной россыпи, мягко говоря, дискомфортно. Поэтому леопард растерянно сел там, где его застал свет, и усиленно принялся жмуриться да моргать, настраивая зрачки на новые условия. Секунд через сорок ему показалось, что с глазами все в порядке. Он тронулся к мясу, но через пару шагов снова сел. Сел и… демонстративно зевнул. Получилось весьма красноречиво. «Как вы меня достали, - словно бы вздохнул он устало, - но там же лежит моя шкварочка, и за нее я вас, так и быть уж, потерплю».  Посидев еще с минуту и внимательно оглядевшись по сторонам, он стремительно подошел к приманке и начал трапезу.

А потом нас стало трое.

Вот только не спрашивайте меня, кто был этот третий. Человек в тайге – жалкое существо. Ни черта не чует, ни черта не видит и ни черта не слышит. Так вот, я этого третьего не видел, не чуял и не слышал. Зато его прекрасно слышал, чуял и видел Толстый.

Он бросил мясо, взбежал на скалу и уставился куда-то вверх по склону. Шерсть на загривке поднялась, уши прижаты, хвост извивается пойманной змеей. В такой позе он провел больше минуты. Не будет Толстый так реагировать на колонков, лисиц или косуль с оленями. Там был кто-то, ему как минимум равный.

Потоптавшись на скале в нерешительности, леопард вернулся было к мясу. Но тут же снова взбежал на скалу. И снова вглядывался и вслушивался в одну точку вверх по склону. Наконец он, вроде бы, решился. Спустился к приманке, всадил клыки в мерзлое мясо. Но не столько ел, сколько тревожно оглядывался в одну и ту же сторону. Обычно он ест с комфортом, лежа. А тут грыз торопливо, стоя, дергался на каждый шорох. И, в конце концов, все-таки не выдержал.

Он еще раз взошел на скалу, посмотрел вверх по склону – и ушел вниз, в пойму, даже не взглянув на оставшееся мясо.

На утренний сеанс съемки он той ночью не явился.

Днем я облазил на карачках всю сопку. Но снег с южняка уже полностью испарился. И, несмотря на все старания, мне на голых камнях не удалось найти ни одной зацепки, ни одной подсказки. Я так никогда и не узнаю, кто же третий был с нами этой ночью. Толстый знает. Но не расскажет.

А завтра меня сменяет Геннадий Шаликов. Пора на побывку…

 


Tags: видео, кино, леопард, люди и звери, экспедиция
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments